ЧЕТВЕРТАЯ СИМФОНИЯ

Чайковский, тронутый такой любовью и глубоким пониманием своего творчества, отвечал ей, благодаря за внимание. Так возникла и окрепла эта замечательная дружба, продолжавшаяся много лет. Оригинальность ее состояла в том, что Чайковский и Мекк лично никогда не были знакомы.

Большое место в их переписке занимала музыка. Надежда Филаретовна очень тонко разбиралась в музыке, и ее оценки многих сочинений Чайковского нередко бывали вернее отзывов профессиональных критиков.

Благодаря этой переписке сохранилось множество ценных мыслей Чайковского о музыке и музыкантах, о том, как он сам создает свои сочинения, о том, как важна для композитора планомерная, упорная работа…

Чтобы положить конец всякой неискренности в их отношениях, Чайковский отказался от ее замаскированной помощи, а когда у него случились денежные затруднения просто попросил необходимую сумму. Когда по Москве разнеслась весть о тяжелой болезни композитора, Надежда Филаретовна встревожилась и поспешила прийти к нему на помощь.

Состояние здоровья Петра Ильича было таково, что он не мог приступить к занятиям в консерватории, дававшим ему средства к жизни. Денежные ресурсы родных к тому времени истощились. Необходимо было также обеспечить и жену.

В это трудное время Надежда Филаретовна предложила Чайковскому ежегодную пенсию в шесть тысяч рублей, для того чтобы он мог спокойно работать, не отвлекаясь для заработка ни преподаванием, ни заказами.

Помощь ее композитор принял с глубокой благодарностью, без ложного стыда. Он знал, что при огромном богатстве Н. Ф. Мекк эта сумма не нарушит ее бюджета. Протянутая рука друга воскрешала его к жизни, давала возможность всецело отдаться творчеству. Жить для него значило — творить. Вот кому писал он из далекого Кларана в хмурый и тихий осенний день…

«Вы спрашиваете меня, есть ли определенная программа этой симфонии?.. В нашей симфонии программа есть… и Вам, только Вам одним, я могу и хочу указать на значение как целого, так и отдельных частей его,— писал композитор Надежде Филаретовне.— Разумеется, я могу это сделать только в общих чертах”.

Интродукция есть зерно всей симфонии, безусловно главная мысль:

Это фатум, это та роковая сила, которая мешает порыву к счастью дойти до цели, которая ревниво стережет, чтобы благополучие и покой не были полны и безоблачны, которая, как Дамоклов меч, висит над головой и неуклонно, постоянно отравляет душу. Она непобедима, и ее никогда не осилишь.

Итак, вся жизнь есть непрерывное чередование тяжелой действительности со скоро проходящими сновидениями и грезами о счастье… Пристани нет… Плыви по этому морю, пока оно не охватит и не погрузит тебя в глубину свою. Вот, приблизительно, программа первой части.

Вторая часть симфонии выражает другой фазис тоски. Это то меланхолическое чувство, которое является вечерком, когда сидишь один, от работы устал, взял книгу, но она выпала из рук. Явились целым роем воспоминания.

И грустно, что так много уж было, да прошло, и приятно вспоминать молодость… Были минуты радостные, когда молодая кровь кипела и жизнь удовлетворяла. Были и тяжелые моменты, незаменимые утраты. Все это уже где-то далеко. И грустно и как-то сладко погружаться в прошлое.

Третья часть не выражает определенного ощущения. Это капризные арабески, неуловимые образы… На душе не весело, но и не грустно. Ни о чем не думаешь; даешь волю воображению, и оно почему-то пустилось рисовать странные рисунки…

Среди них вдруг вспомнилась картинка подкутивших мужичков и уличная песенка… Потом где-то вдали прошла военная процессия. Это те совершенно несвязные образы, которые проносятся в голове, когда засыпаешь…

Четвертая часть. Если ты в самом себе не находишь мотивов для радостей, смотри на других людей. Ступай в народ. Смотри, как он умеет веселиться, отдаваясь безраздельно радостным чувствам. Картина праздничного народного веселья. Едва ты успел забыть себя и увлечься зрелищем чужих радостей, как неугомонный фатум опять является и напоминает о себе.

Но другим до тебя нет дела. Они даже не обернулись, не взглянули на тебя и не заметили, что ты одинок и грустен. О, как им весело! как они счастливы, что в них все чувства непосредственны и просты. Пеняй на себя и не говори, что все на свете грустно. Есть простые, но сильные радости. Веселись чужим весельем. Жить все-таки можно».

Страницы: 1 2 3